Родина моих стихов, Родина моей души...

В. Лазарева.

 

 

"Дождись меня, река моя, дождись,

Дождитесь, соловьиные дожди,

Цветов и трав искрящийся поток
Под радугой вратами на Восток..."

Евгений Курдаков


 

"Вновь до боли в сердце захотелось туда, к своей Реке, на Родину души...", - так пишет в дневниковой повести-эссе "Ангел, бабочка, цветок" на исходе своих дней поэт милостью Божьей Евгений Курдаков - академик Петровской Академии наук и искусств (этого звания в свое время был удостоен Иван Бунин), лауреат Пушкинской премии.

В силу жизненных обстоятельств он вынужден был уехать в середине 90-х годов в Великий Новгород, где за фундаментальную работу над Влесовой книгой (расшифровка, изучение протоязыка) и был удостоен высокого звания академика "Петровки".

В юбилейном пушкинском 1999 году Евгений Курдаков назван одним из трех лучших поэтов России. Вадим Кожинов, маститый литературный критик 20 века, по этому поводу добавил: "Если говорить о последнем десятилетии, то наиболее яркая и весомая фигура, появившаяся в русской поэзии, - это именно Евгений Курдаков".

Но парадоксы судьбы! Поэт Божьей милостью из-за безденежья только спустя несколько лет смог приехать на "Родину своих стихов", как он еще называл Восточный Казахстан, Усть-Каменогорск, Бражий ключ, где возле трамвайного кольца на улице Добролюбова с 1968 года жил с семьей. Ходил на работу - на "Востокмашзавод", где также слыл классным фрезеровщиком... А еще он стоял у истоков создания областного этнографического музея. В кержатское село Бутаково, затерянное в глубинке под Лениногорском, было просто паломничество в волшебный "Сад корней", который создал тогда этот мастер. Курдаков был мастером во всем, за что ни брался...

Родился Евгений Курдаков в Оренбурге, на Урале, в 1940 году. В нынешнем году 27 марта ему исполнилось бы 71 год...

Но Восточный Казахстан стал тем местом, где поэтическая душа Курдакова обрела полет - начало начал... Как поэт, как художник он состоялся в Казахстане, в Устье Каменных гор, на берегу Иртыша, которые питали его творчество. Здесь он радуется своей первой тоненькой книжке "Мой берег вечный" и до конца дней будет считать ее лучшей из всего, что увидело свет. Потом было "Золотое перо иволги" - не менее трепетное, уже литературоведческое, произведение - сегодня библиографическая редкость. Одна из первых публикаций появилась в "Просторе" - она ошеломила сотрудников толстого литературного журнала, видавшего за свой век всякое и всякого, "...ярким, свежим языком и напором жизни. Поэт сразу взял высокую чистую ноту и никогда уже не снижал планки, оставаясь мастером". Во Дворце культуры металлургов Евгений Васильевич создает "Свою стаю" - литературную студию. С учениками был жестким, требовательным и великодушным одновременно, отдавая все, что мог подарить Учитель. Поэтому теперь читают книги писателя Сергея Миляева; Федор Черепанов - редактор толстого литературного журнала "Братина" в Москве, Сергей Комов в прошлом году стал лауреатом Первого международного конкурса "Золотое перо России"...

Русский поэт Е. Курдаков считается лучшим переводчиком стихов гениального казахского поэта Абая. "Любой увлеченный переводчик знает, что вхождение в мир другого поэта поглощает, а мир Абая - он поглощает абсолютно. Абай был огромным этапом в моей творческой и личной жизни, - рассказывает он в фильме "Триединство собственной души". Это глубинное, взаимное сотворчество! Это трудно понять непосвященному. Только поэт знает ту суггестивную волну, очень тонкую, когда две судьбы сливаются в единую. Абай мне как бы подсказал, как нужно переводить его самого. Я его познал как великого, гениального учителя перевода. Когда мне предложили обратные переводы, я вдруг все понял. И мне стало не страшно его переводить. Он мне путь подсказал... И я перевел трехтомник Абая..."

Но судьба переводов Е. Курдакова оказалась не менее драматичной, чем посмертная литературная судьба самого Абая. В свое время по идеологическим причинам, не имеющим отношения к литературному творчеству, книги не увидели свет. Из 300 прекрасных переводов осталось, может быть, десяток стихотворений, каждое из которых - настоящая жемчужина.

В душе померкли все светила,
Где силы взять печаль свою избыть?
Уж если ты другого полюбила,
То мне другой во век не полюбить.
Безвыходна любви слепая сила ...
Мне лишь одним осталось в мире жить -
Случайным словом, ты что обронила,
Чтоб на него молиться и любить!

 

Я смело могу сравнить такой перевод с переводами Маршака сонетов Шекспира. К сожалению, кроме "Осени" в вышедших сборниках стихов Курдакова Абаевских переводов нет. И наше гражданское дело - издать на Родине стихов поэта полное собрание его сочинений, собрать воедино все, что разбросано в личных архивах.

 

...А ведь как все еще близко и больно то его прощание с Иртышем - с "Рекой Времени", которой он приехал поклониться в августе 2002 года, совершенно больной, но не сломленный... На берегу в районе Ермаковки собравшаяся литературная братия, преподаватели ВКГУ ели спелые арбузы, шутили, пытаясь не показывать трагизма ситуации... Евгений Васильевич, похудевший, но все тот же элегантный, независимый, обаятельный 60-десятник, читал новые стихи, бросал ироничные, меткие фразы... И вода могучая, тяжелая накатывалась волнами, и щебетали птицы, и солнце нещадно палило... Как будто все неизменно, буднично - и Завтра будет... Но на глазах женщин появились непрошеные слезы... В кромешной тишине отчаянный шепот Евгения Васильевича прозвучал, как гром среди ясного дня: "Ну, что же ты, не понимаешь, распустил щупальцы... Если умру я, то умрешь и ты!"

Очень трудно быть объективным. У каждого, кто его знал, свой Курдаков - у дочерей Юли и Риты, которых он нежно любил, у жены Екатерины Федоровны, у нас, его друзей. И у тех, кто никогда не общался с ним, а просто знает, а вернее, ощущает по его стихам. А это, верно, самый главный критерий - творчество...

Курдаков не любил глянца. И был разным, по его же словам, изменчивым в настроении в течение дня. У него были свои, порой очень резкие и противоречивые суждения о литературных кумирах, он ошеломлял прямотой - всегда был честен. Кое-что в его характере могло и не нравиться. Один близкий человек, который знал более других слабости Евгения Васильевича, коих не лишены и гении, однажды сказал: "А, правда, ему можно все простить!? Ведь он так талантлив, он не такой, как мы...".

Меня же лично более всего поражает то мужество, с которым он прожил последние пять лет. Сколько он успел за это короткое время, спрессованное в десятилетия! С середины 1997 года, после инсульта, он, человек активный, деятельный, учится заново ходить, с тросточкой, чувствовать тепло в руке... С 1999 года он каждое лето приезжает на Алтай, - истосковавшаяся душа набирает здесь силы.

Там, разгораясь, дрожит на восходе
В шелесте крыл налетающих стай
Все Синегорье твое, Беловодье,
Золото, злато, Алатырь, Алтай ...

Одновременно работает над "Дождем золотым", "Пушкинским двориком", "Исходом в бессмертие" - самым монументальным своим творением. Редактирует дневники, которые являются ярким, самостоятельным литературным произведением; продолжает научную работу по разгадке "Влесовой книги" (Велес - языческое божество у древних славян).

Когда я читала дневник-исповедь писателя "Ангел, бабочка, цветок", то для себя назвала его настоящим нравственным пособием для молодых, которые идут сегодня по жизни без опоры, лишены духовных ориентиров. Не скрою, читала со слезами... Потому что видела, как он страдал и как при этом держался. Отказывался от встреч с близкими друзьями и, удалившись на кухоньку, писал мелким бисерным почерком, торопился...

Отягощенный болезнью, он уговаривал время не торопиться, дорожил каждой секундой: "Перевел для "Пантеона" две интересные дощечки "Влесовой книги"(11а и 11б), где хорошо просматривается весь мифокалендарь наших пращуров".

Любуясь рисунком бабочки-поденки, присланном дочерью Юлей, записывает в дневнике: "По - денка - жизнь одного дня, когда и один день может стать целой и единственной жизнью... Это обо мне - оставшемся еще на один день в этой жизни... Спасибо, Господи!".

С младшей дочкой Юлей он мечтает успеть выпустить альбом стихов с ее рисунками "Холмы Чечек" и "Ангел, бабочка, цветок". И "Чечек" (цветущие холмы) выходит, благодаря журналисту Андрею Кратенко.

"Пушкинский дворик". Это его ретроспективный взгляд на всю русскую поэзию, он с болью размышляет о цинизме сиюминутной литературы: "Поэзия, в конце концов, совершенно не тот способ и не та сфера, где надо распоясываться, кощунствовать и грязнословить". И рядом: "Державин жив, читаем, любим и, мало того, к нему возрастает интерес, ..."наивная старомодность" русского Горация чиста, свежа, искренна, первозданна и полноисходна, т. е. содержит те качества, которые постепенно растеряны современной поэзией". Крещенный в селе Державино Оренбургской области, он пытается найти связь своего рода с Державинским. И мечтает быть похороненным на погосте Хутынского монастыря - одной из святынь древнерусской культуры под Великим Новгородом, где находится могила столпа русской словесности - предтечи Пушкина. И тут же оговаривается: "Но имею ли я моральное право на это?...Однако, это будет накладно, место надо выкупать... О Господи, о чем я ?". И несколько дней позже: "Сидел весь день с "Державиным", переводил гимн Бояна. Нужно все-таки написать своего "Державина", хотя уже ничего не хочется, все надоело...".

"Пушкинский дворик", по мнению преподавателя ВКГУ Петра Поминова, активного популяризатора "курдаковской неординарности", "...это еще одна грань, безусловно, самобытной личности. Выстраданные судьбой размышления - своеобразное приглашение к давно назревшему разговору. О нас, о нашей исторической зрелости и нравственной состоятельности". Первыми читателями "Пушкинского дворика", еще в рукописи, стали устькаменогорцы. Петр Дмитриевич передавал ее для публикации в "Простор" уже после смерти поэта.

Курдакова при жизни называли классиком, в связи с его, не просто преданной, - сыновней любовью к Пушкину. Он был ревностным продолжателем творчества гения, хранителем сокровищницы русской поэзии. Всего несколько строк из разных стихотворений:

Русь, Ефросинья, живая роса.
Снова туманны твои небеса.
Не бойся ночи, не сдавайся, обессилев, -
В пустом безвременье не спят, еще хранят
На Мстинской улице моей - мою Россию
Никита Мученик и Федор Стратилат.

А когда вдруг станет одиноко
От бессмертной пошлости людской,
К церкви Иоанна - на Опоках
Я иду с обиженной душой.

"Поразительно чувство, которое испытываешь, когда на твоих глазах проступают контуры русской классики - ясные, чистые, завершенные, как будто не было целого века, отринувшего тысячелетний опыт, - и все это органично и самодостаточно, - размышляет над поэзией Курдакова Петр Поминов. - Абсолютно современное и самобытное звучание стихов и в то же время - традиция и еще раз традиция. Он сам себя привязывает к русской и казахской классике, часты эпиграфы, как маяки или путевые знаки, может быть, для того, чтобы не сбиться с пути...". "Ангел, облако, мерцанье, безмятежный ветер снов. Горечь вечного прощанья, тайна Пушкинских стихов...".

Как он резко смел критиковать, так он бережно мог "пришить крылья", докопаться до такой глубины, которая неведома самому виновнику поэтического торжества. Так случилось с обыкновенным мужичком Никифором Рахмановым, который однажды принес Курдакову, заметьте, не тетради, а мешок стихов. "Житие" о Рахманове обошло казахстанские и российские журналы: "Он писал душой о радостях мира, где каждый Божий день - последний и единственный... Но вдруг такая тоска нахлынула. Где и кто опубликует это?".

Евгений Курдаков умел восхищаться, как ребенок, любой малости, как инок - обожествлять все сущее, самое, казалось, неприметное... Так Пушкинским двориком оказался обыкновенный захламленный двор в Великом Новгороде, в котором когда-то проездом останавливался Пушкин... Сам факт, что Пушкин здесь был - уже явление, уже поэзия.

"29 сентября 2000. День переборки архивов и их уничтожения. Господи, сколько я сегодня порвал и выбросил на помойку рукописей, записей, писем... Как-то легче стало. Завтра продолжу начатое. Нужно упрощать жизнь, пора...".

Уничтожая одно, он, почувствовав себя чуть-чуть лучше, созидает новое.

"20 февраля. 2001. Прикидывал "Ак-Баур", вижу, что может получиться хорошая книга, материал исчерпывающий...". А летом Евгений Васильевич уже был на самом Ак-Бауре, древнейшем астрономическом комплексе под Ленинкой, который он открыл в 80-е годы, с посыла ленинградского ученого-археолога Черникова, для себя и других, и сюжет об этом событии показывали в программе "Время". Здесь он обнаружил и наскальные рисунки, а в гроте - ключ к каменным письменам. Мы во все уши слушали по дороге к урочищу Долины Мертвых - об "усатых" курганах, о каракши -"священных сторожах"( друзы камней)... О каждом пригорочке, цветочке у него свой сказ, легенда... Мы плыли в этом ассоциативном потоке, получая от него, физически слабого, но непостижимо сильного духом, столько творческих сил, энергии и... "пинков"! И в какой уже раз поражались энциклопедическим знаниям неуемного в своих идеях и проектах Курдакова. Он прошел свой Университет, плюс знаменитые качеством обучения Высшие курсы Литинститута в Москве. И всегда оставался гражданином не России, не Казахстана, а всей Вселенной:

Нет окраин, границ и провинций,
Мир вокруг запрессован в спираль,
И кварцитовой пылью искрится
Ось Вселенной, простертая вдаль...

Бережное отношение к общечеловеческим ценностям привело его к упорному постижению сложнейшей грамоты протописьменности: "Это, кажется, почти фантастика! Человек изначально знал очень много, но не конкретно. Мы нашли метод, способ тройной реинверсии языка и каждого слова. Т.е. у нас сейчас в наличие таблица так называемых начальных силлабем - их 360 звуко-смысловых единиц. На этой базе можем, грубого говоря, работать без переводчиков - переводить с казахского на испанский, с русского на любой язык ...".

Потом это совершенно предсказуемо вылилось в страстное постижение тайн этрусской культуры - незавершенная книга "Исход в Бессмертие". "1 октября 2002. Господи! Как мне нужно еще сто здоровых дней, чтобы завершить книгу..."

И мне подать бы голос свой охрипший,
И что-то прокричать пустынной мгле,
Когда бы знать, что не устал Всевышний
Внимать своей измученной земле...

 

Мозг пульсирует, уже автоматически, хватаясь за каждое мгновение: "Утром, когда умывался, подумал о том, что этимология перестала ставить себе задачу "по глубине" зондирования языка...". "Вчера, засыпая, размышлял о семантике Смолянской Ладьи и уже во сне "прочитал" её....".  "У старообрядцев есть поговорка: кто любит горько да солено, а мы красно да зелено. Разобраться!". "Что ж, надо спать... Ах, как не хочется заканчивать день, работу, мысль... Как жаль всего, уходящего...". "Как выдохся за два месяца беспрерывной работы - нарвался на труднейший этрусский текст и затормозил... Отдохну и за работу!". Эти записи относятся к ноябрю-декабрю 2001 года, когда он жалуется своему дневнику, что болит голова, что как-то расклеился...

И в феврале все объяснилось: рак легких, с метастазами в печень... "Да, онкология... Доработался... Вот, что тлело и зрело во мне, в груди, уже прошлой осенью... Ах, как жаль, - не успею доделать свою Книгу...". И тут же возвращение, хоть в мечтах, в Казахстан: "Закажу себе сон о моем любимом озере Шибындыкуль, где я много раз бывал по-настоящему счастлив, даже не подозревая об этом...

Солнце, сосны, теплые гранитные скалы, коршуны в высоком небе золотой Калбы... Сколько прекрасных корневых скульптур собрал я там... Господи, удастся ли мне съездить на Алтай?".

Он надеялся продержаться до февраля. Но в декабре по нему "зазвонили колокола" в Поднебесье.

 

"Прощай же, век, который знать пришлось. Перо и лист - прожитые насквозь..." - эти строки высечены в граните на памятнике в Старой Руссе, где он похоронен. Здесь жил Достоевский, писал "Братьев Карамазовых", и Инок Иван вместе со старцем Зосима ходил по улочкам этого древнего града. Во всем Евгений Курдаков видел знаки, особый смысл...

 

Вместо послесловия

 

"Ах, если мне удастся еще съездить когда-нибудь в те края, постараюсь сохранить, запечатлеть каждый миг поездки, зная наверняка, что потом я больше никогда (как страшно - никогда!) и ничего такого не увижу, и все, что я смогу, что успею позже, - это вот, торопливо и косноязычно, попытаться рассказать, что мир бесконечно прекрасен...".

 

И он успел сказать об этом. Моя девятилетняя дочь весь вечер тихо играла в углу комнаты, где Курдаков размышлял о вечном, читал стихи, шутил (1999 г.). Потом на улице радостно закричала: "А что, мы побывали в гостях у Пушкина?!".

 

Петр Дмитриевич Поминов, преподаватель ВКГУ, после знакомства с Курдаковым изменил тему своей докторской диссертации, где рядом с именем нашего великого земляка Павла Васильева, поэта начала 20 века, теперь имя и Евгения Курдакова, завершающее этот век.

 

В учебниках по региональной литературе дети теперь читают его стихи. Учителя-новаторы, не довольствуясь крупицами, размахнулись на "Курдаковские уроки", вечера поэзии... На Иртыше - на том самом месте в тихом заливе - "юдоли земной", где Курдаков прощался с Родиной, теперь каждое лето в августе проходят литературные чтения в память о поэте.

 

Я очень горжусь тем, что награждена на третьих (уже!) Курдаковских чтениях необычным, как и была сама жизнь Евгения Васильевича, Дипломом под номером 001. На металле, блестящем, как стекло, портрет дорогого человека, выполненный его дочерью Юлей. Внизу рисунок самого поэта: на фоне Белухи цветок Алтей (мальва) - символ Алтая. И, конечно, стихи:

 

...где навсегда нам осталось с тобой
В вечном распыле, распаде, разладе,
Может, лишь этим стихом из тетради
Тихо продлиться в юдоли земной...

 

Евгений Курдаков не был трагичным поэтом. В жизни у него проистекало много смешных историй, розыгрышей, было написано много каламбурных, веселых и ироничных стихов, эпиграмм. Но это уже другой Курдаков, это уже другой рассказ...

 

В. Лазарева.